Баня в Тимонихе — явление почти легендарное и стоит отдельной истории.
Но это достаточно запутанная история…

Баню рубил мой отец Иван Фёдорович ещё в 1925 году, будучи холостяком. За семь лет до моего рождения он нанимался плотничать к своей будущей родне. <…>

И сам я родился в бане, правда, уже в другой, в той, которую отец срубил у речки, будучи уже женатым… Смешно, но после новомировской публикации моя баня стала как бы литературной. <…> Тем более, что Анатолий Передреев увековечил её в поэзии. Бывал в этой бане и Рубцов, но я не могу без слёз вспоминать о двух этих поэтах… Фёдора же Абрамова моя баня ничуть не удивила. Во-первых, он сам был северянин, и в его Верколе бани не хуже, во-вторых, в Тимонихе он увлекался больше разговорами с моей матерью Анфисой Ивановной. Сидят в смежной комнате и хохочут, вспоминают смешные слова, выражения, названия старинны крестьянских предметов.

Василий Макарович Шукшин <…> предпочёл бане русскую печку. <…> …моя баня никак не шла на пользу Макарычу. Зато его верный друг Толя Заболоцкий не прочь был топить баню ежедневно. Парится он так, что трещат от жары банные потолочины. <…> Мы с Толей, сидя на самой высокой, то есть на третьей полке, частенько в прямом смысле становились красно-коричневыми. Не помню, ходили ли париться Вадим Кожинов и Валентин Распутин, а вот Володя Крупин ходил и сам растапливал каменку. <…>

Бывали в моей бане и кое-кто из американцев, из европейцев… Зимой как-то почтенный японский профессор Ясуи решил изведать русскую баню и забрался на верхний полок. Когда я дважды плеснул на каменку, профессор не усидел наверху. «Тайфун!» — только и вымолвил…

Из рассказа «Московские гости»

Старая «литературная» баня сгорела в 2002 году.
Перед ноябрьскими праздниками писатель решил попариться. Но печь перегрелась, от нее загорелась задняя стена баньки. Писатель пытался сам погасить пламя, но ближайший колодец с водой оказался почему-то закрытым, и огонь пришлось забрасывать снегом. Несмотря на старания Белова, бревенчатая баня сгорела дотла. Сам он получил ожоги рук и лица и был доставлен в районную больницу.

Спустя некоторое время была построена новая баня, по эскизу самого Василия Ивановича.

Баня срублена на задах былого огорода, уже разоренного, незагороженного пряслами, поросшего быльем. Но тропка, пусть и слабенько, забывчиво, натоптана — значит, хожено-бывано <…>.

…Братцы мои, кто только из русских письменников не мывался в ней: Яшин, Астафьев, Романов, Рубцов, Коротаев, Шукшин, Абрамов, Распутин — да всех, пожалуй, и не счесть, кто, помывшись в Тимонихе у Белова, прямым ходом заплывали в классическую литературу. Стих Передреева «Баня Белова» читали с московской сцены, как признание в любви к автору «Привычного дела». И судя по тому, как замечательно, с внутренним сердечным гулом и надрывом были написаны строки, Передреев дивно нахлестался веником, сполна набрался белого винца, наверное, завивал лихой молодец песняку, отчебучивал коленца, а после, быть может, и сыскивал вокруг Тимонихи обидчика русского крестьянства, на котором бы можно почесать кулаки.

Но, увы, легендарная баня по-черному однажды сгорела, поставили скорый «новодел», а до конца не устряпали. Вот и сени худо зашиты, и дверь на волю хлябает, кругом поддувает, а северянин сквозняка пуще стужи боится. А хозяин ослабел, уже не может держать топора, чтобы самому всё управить. Но в парной каменица огромная, есть куда кинуть парку, поддали — волосы трещат. И пусть мыльня ещё не замшела с годами, и не скопилось в ней преданий, но ведь это баня Белова, и баннушко-борода вехтем, конечно же, не сгинул при пожаре, а перескочил под новый просторный полок и все чувственные памятки и сказки перетащил с собою вместе с таинственными пожитками, и укрыл в своем норище в дальнем углу.

Боже мой, как хорошо нажарили мы увядшие с возрастом телеса, а напарившись, не сдержались, нарушили все строгие старинные заповеди (в бане не пить), старательно причастились винцом, как будто век бутылки не видали, а в простецком-то, разобранном виде водчонка под соленый огуречик особенно вкусна. И под каждый приём возглас за здоровье Василия Ивановича, за русский народ, за жаркую баенку, не забыли и баннушку, налили ему водчонки в посудинку, отломили пирожка, подложили огуречика. Слышно было, как заворочался баенный хозяин в своём норище под тесовым полком, с нетерпением ожидая, когда удалятся гулеваны, чтобы и ему причаститься. А мы и время забыли… Но не дали засидеться женщины, прислали гонца, чтобы немедля тащил мужиков в дом: дескать, щи стынут.

А в избе гостевой стол уже собран, в переднем углу Василий Иванович, натянутый в нетерпении, как струна. Засиял, увидев нас, указал пировникам на лавки. Выпили здравицу за Белова, а он, пригубив, вдруг и говорит: «В баню хочу». Господи, сами-то напарились довольно, стешили душу, а хозяина-то и забыли. Усадили Василия Ивановича на стул, подняли на руки, понесли огородом в баню. Там намыли, напарили, укутали в простыню, торжественно доставили тем же образом в избу, вернули во главу стола. Наверное, впервые в истории русской литературы, да и мировой, писатели несли свои же собратья по цеху как победителя, достойного мужа, увенчанного славою. Надо было видеть в эти минуты сияющее лицо Белова посреди дружеской братчины, исполненной трепетной беззавистной любви.

Владимир Личутин. Домой в Тимониху. 12 декабря 2012 года